Реклама

Реклама

Яндекс.Метрика

Миссия Apтypa Рафаловича в Париже


Артур Германович Рафалович (1853—1921), выросший в Одессе, был одним из потомков известной династии одесских банкиров. С 1880-х годов Артур Рафалович жил в Париже, где, будучи официальным агентом Министерства финансов, занимался вопросами размещения и рекламирования российских государственных займов. Агенты, точнее представители Министерства финансов были в различных странах — известны имена таких агентов как П. И. Миллер (Берлин), К. К. Миллер (Токио), К. Е. Замена (Лондон), С. А. Угет (Нью-Йорк). Наиболее известным из них стал А. Г. Рафалович, успешно организовавший рекламу российских ценных бумаг во французской прессе.
По словам С. Ю. Витте, пересказанным А. Ю. Ротштейном в письме банкиру Э. Нетцлину (Е. Netzlin), «в отношении Рафаловича нужно точно разграничивать две стороны его личности: агента министерства финансов и литератора... он весьма активный агент министерства финансов, полностью преданный русским финансам, и абсолютно достоин доверия; он всегда был очень полезен русским финансам и оказал неоценимые услуги как мне, так и моим предшественникам. Это чрезвычайно осведомленный человек, характер и знания которого я искренне уважаю, а в качестве агента высоко ценю. Однако как писатель... он совершенно не зависит от меня».
Миссия Apтypa Рафаловича в Париже

Предыстория миссии Артура Рафаловича в Париже была связана с негативным отношением парижских Ротшильдов (а вследствие этого — и британских Ротшильдов) к российским государственным ценным бумагам из-за конфликта между Ротшильдами и российским правительством. Такая позиция Ротшильдов в отношении России имела давние корни.
Еще в 1851 г. произошла следующая история. Когда А. И. Герцен отказался по требованию царя вернуться в Россию, по решению Петербургского уголовного суда от 18 декабря 1850 г. его лишили всех прав и объявили изгнанником, а на имущество Герцена в России был наложен арест. У Герцена были с собой билеты Московской сохранной казны, полученные под залог имения его матери. После того, как он познакомился в Париже с Джеймсом Ротшильдом (Ротшильд «меня принял за... prince russe», — русского князя, «задолжавшего в Париже»), Герцен попросил банкира разменять два билета московской сохранной казны и «по первым билетам деньги немедленно были уплачены». Ho когда Герцен захотел получить вторую часть, российские чиновники отказались платить по законным документам Гассеру, агенту парижского банка. «Корреспондент Ротшильда извещал его, что на мой капитал наложено запрещение» и «опекунский совет отказал в уплате. Тогда Ротшильд велел Гассеру потребовать аудиенции у Нессельроде» — российского министра иностранных дел в 1822—1856 гг., — «и спросить его, в чем дело. Нессельроде отвечал, что... в билетах никакого сомнения нет и иск Ротшильда справедлив, но что государь велел остановить капитал по причинам политическим и секретным. Я помню удивление в Ротшильдовом бюро при получении этого ответа. Глаз невольно искал под таким актом тавро Алариха или печать Чингисхана. Такой шутки Ротшильд не ждал даже и от такого известного деспотических дел мастера, как Николай». Герцен решил сыграть на самолюбии Ротшильда и у них произошел следующий разговор: «Для меня... мало удивительного — говорил Герцен, — в том, что Николай, в наказание мне, хочет стянуть деньги [за имение] моей матери или меня поймать ими на удочку; но я не мог себе представить, чтоб ваше имя имело так мало веса в России. Билеты ваши, а не моей матери; подписываясь на них, она их передала предъявителю». Ротшильд рассердился, усмотрев в этом подрыв своей репутации. «Ходя по комнате, [он] говорил: — Нет, я с собой шутить не позволю... я потребую категорического ответа у министра финансов!... Так нельзя оставить этого». Через несколько дней после этого разговора Герцен встретил Ротшильда на бульваре, и он рассказал, что его представитель Гассер предупредил Нессельроде, «что Ротшильд знать не хочет, кому принадлежали билеты, что он их купил и требует уплаты», а в случае отрицательного ответа «он... советует очень подумать о последствиях отказа, особенно странного в то время, когда русское правительство хлопочет заключить через него новый заем... в случае дальнейших проволочек, он должен будет дать гласность этому делу через журналы для предупреждения других капиталистов». Через месяц или полтора «тугой на уплату петербургский 1-й гильдии купец Николай Романов», как иронично называл царя Герцен, «устрашенный... опубликованием в «Ведомостях», уплатил, по высочайшему повелению Ротшильда, незаконно задержанные деньги с процентами и процентами на проценты, оправдываясь неведением законов, которых он действительно не мог знать по своему общественному положению. С тех пор мы были с Ротшильдом в наилучших отношениях; он любил во мне поле сражения, на котором он побил Николая».
В середине 1890 г. финансовые круги Петербурга были охвачено энтузиазмом — Ротшильды проявили интерес к финансированию не только добычи нефти в Бакинском регионе, но и Транссибирской магистрали. Однако весной 1891 г. все неожиданно изменилось. 9 марта 1891 г. новым губернатором Москвы был назначен великий князь Сергей Александрович, сменивший на этом посту князя Долгорукова, известного либеральным отношением к евреям, а 28 марта 1891 г. был подписан царский указ «О воспрещении евреям ремесленникам... переселяться на жительство в Москву и Московскую губернию», означавший изгнание евреев из Москвы. Согласно этому указу, министру внутренних дел поручалось «озаботиться принятием мер к тому, чтобы... евреи постепенно выехали из Москвы и Московской губернии в местности, определенные для постоянной оседлости евреев». В указе речь шла о ремесленниках, но фактически это означало выселение всех евреев кроме купцов первой гильдии и лиц с высшим образованием.
Реакцию Ротшильдов, в том числе парижских, нетрудно было предвидеть — они отказались заниматься российскими займами. В обществе обсуждалась новость, что по инициативе Ротшильдов банкиры всего мира объединились, чтобы объявить бойкот русским займам, и контролировавшиеся Ротшильдами крупные парижские банки отказывались от сотрудничества с Россией. По словам С. Ю. Витте, «Ротшильд не хотел делать с Россией операций вследствие еврейского вопроса». 5—8 мая 1891 г. произошел обвал цен на все российские ценные бумаги на Парижской бирже.
В 1894 г. состоялся разговор царя Александра III и С. Ю. Витте о необходимости разрешить конфликт с Ротшильдами. С. Ю. Витте интересовали перспективы размещения внешних займов, жизненно важных для ускорения промышленного развития Российской империи. Александр III ставил более масштабные политические задачи, считая, что Ротшильды финансируют революционное движение в России и что путем переговоров с ними через доверенное лицо можно достичь компромиссного решения. Таким доверенным лицом было решено избрать Артура Рафаловича, имевшего обширные личные связи с парижскими банкирами и с 1889 г. по собственной инициативе безвозмездно выполнявшего в Париже поручения российского правительства. После этого разговора последовало официальное назначение в 1894 г. А. Рафаловича агентом Министерства финансов с особыми полномочиями. Вскоре А. Рафалович отправился в Лондон, чтобы уговорить британских Ротшильдов выкупить русские облигации, предлагая им взамен льготы при инвестировании капиталов, в частности, эксклюзивное право на разработку бакинских нефтяных месторождений. Вероятно, это предложение вызвало интерес, и миссия Рафаловича была успешной.
В декабре 1894 г. был опубликован Высочайший указ о выпуске 3,5% займа на 100 млн руб. золотом. Заем предназначался для досрочного выкупа 5% гарантированных золотом («металлических») облигаций железных дорог, перешедших недавно в собственность государства. В реализации нового займа приняли участие «члены дома Ротшильдов в Лондоне, Париже и Франкфурте-на-Майне» а также Блейхредер, Мендельсон и «дирекция учетного общества в Берлине»; Международный, Русский для внешней торговли, Учетный и Волжско-Камский банки в Петербурге. «Участие в реализации лондонского Ротшильда является особенностью нового займа, так как лондонский рынок уже около двадцати лет не принимал прямого участия в наших кредитных операциях и выступал нашим антагонистом. Открытие доступа русским бумагам на Лондонскую биржу несомненно находится в зависимости от улучшения в последнее время политических отношений между Англией и Россией».
В 1894 г. на Парижской бирже был размещен (в основном через группу Ротшильда) 3,5% золотой заем на 100 млн руб., а в 1896 г. через парижских Ротшильдов был произведен еще один заем на 100 млн руб. На Портсмутской конференции после заключения мира с Японией 23 августа 1905 г. С. Ю. Витте встречался с Дж. Морганом и обсуждал с ним возможность размещения в США российского займа на 400 млн долларов (около 1 млрд руб.). Морган ответил уклончиво, мотивируя это тем, что в Америке сначала должны привыкнуть к российским бумагам, пока еще мало известным на рынке США. В дальнейшем идея размещения займа в США так и не реализовалась. «На яхте я вел разговоры с Морганом и спросил его, примет ли он участие в займе, который Россия будет вынуждена совершить для ликвидации расходов войны? Он не только соглашался, но сам вызвался на это и настаивал, чтобы я не вел переговоров с другой группой, еврейской, во главе которой стоял Шифф. Я их и не вел. Ho затем... он ушел на попятный двор, может быть не без влияния гермайского правительства».
Во время революции 1905 г. в России владельцы российских облигаций были напуганы этими событиями, подорвавшими на время доверие к России как к надежному заемщику и дестабилизировавшими всю систему государственного кредита, основанную на внешних займах. В это время было выпущено два внешних облигационных займа — 4,5% 1905 г. (на 231,5 млн руб.) сроком на 80 лет и 5% 1906 г. (на 843,75 млн руб.) сроком на 50 лет.
По словам министра финансов В. Н. Коковцова, «Париж верил в нашу победу над Японией, и мое обращение к французскому рынку было встречено чрезвычайно сочувственно». Ho, в отличие от 5% займа 1904 г., заключенного без особых усилий, крупнейший в истории заем 1906 г. на сумму 844 млн руб. (2,25 млрд франков) был заключен с большими затруднениями. «Получив в декабре 1905 г. во Франции 100-миллионный аванс в счет будущего займа и отсрочив тем самым наступающее финансовое банкротство», правительство Витте с начала 1906 г. вело в Париже переговоры о крупном займе. «Витте сразу же поставил перед собой цель — любой ценой добиться заключения займа до намечавшегося на апрель открытия Государственной думы», но он не предвидел масштабы кампании протестов против займа и в России, и во Франции преимущественно среди кругов, поддерживавших русское революционное движение 1905 г. Критики займа заявляли, что заем возможен только с разрешения Думы и попытки его заключения до созыва Думы незаконны.
Один из лидеров кадетской партии В. А. Маклаков, находясь в Париже, заявлял в записке о займе, что «этим займом Франция вмешивается в борьбу страны с властью на стороне власти и что по отношению к русскому народу это будет недружественный жест». Когда Маклаков попал на прием к Клемансо, тот сказал ему, «что записку прочел, но она опоздала», так как постановление Совета министров уже принято. «Что же вы раньше молчали? — заявил Клемансо, — Теперь делать нечего. А раз заем разрешен, то он непременно будет покрыт. Банки давно его весь расписали, и они теперь сумеют всучить его публике... я сам советовал своей прислуге подписаться на этот заем. He может же всякий консьерж по поводу займа делать политику?»
Левая пресса заявляла, что заем был использован для подавления революции 1905 г. — «кадеты помогли правительству в прошлом году получить два миллиарда из Франции на военно-полевые суды и расстрелы, ибо Клемансо прямо заявил кадетам: займа не будет, если партия кадетов официально выступит против займа. Кадеты отказались выступить против займа из боязни потерять свое положение завтрашней правительственной партии. Россию расстреливали не только треповские пулеметы, но и кадетско-французские миллионы».
Переговоры о займе вели в Париже министр финансов В. Н. Коковцов, российский посол граф А. И. Нелидов и финансовый агент А. Г. Рафалович. 3 апреля 1906 г. с помощью Артура Рафаловича в Париже был подписан контракт на его размещение. Американские банки группы Моргана отказались от участия в этом проекте, крупнейшем в истории российских займов.
Артур Рафалович оказался вовлеченным не только в сложную политическую игру (выходившую далеко за пределы коммерческих интересов семьи Рафаловичей), но и в конфликт интересов. С одной стороны, французское правительство старалось поддерживать политический альянс с Россией, с другой — стремилось ограничить доступ российских бумаг на Парижскую биржу. Однако масса французских рантье была заинтересована в выгодных для них российских ценных бумагах (дававших 4—4,5% годовых, в то время как аналогичные французские бумаги — 3%). Французские газеты последовательно создавали образ России как надежного и стабильного государства, которое всегда будет своевременно платить по займам. Эта рекламная кампания, в значительной мере основанная на подкупе прессы через А. Г. Рафаловича, продолжалась даже во время революции 1905 г., и по оценке историков Россия явно манипулировала французскими средствами массовой информации и общественным мнением.
Заем 1906 г. был размещен на невыгодных условиях — из суммы займа 843 млн руб. российское правительство получило только 677 млн, а остальное пошло на оплату комиссионных, полученных банкирами, размещавшими заем. С учетом этих повышенных расходов 5% заем фактически оказался 7%, что было беспрецедентным случаем. Этот заем 1906 г. стал последней крупной финансовой операцией правительства Витте, и государственного банкротства удалось избежать, но самому С. Ю. Витте, направлявшему в течение более чем 10 лет всю экономическую и финансовую политику Российской империи, после заключения займа пришлось уйти в отставку.
«Витте был одной из самых замечательных фигур последнего времени; ее можно назвать и трагической. Даже его враги признавали его исключительные государственные дарования. О нем вспоминали всегда, когда ждали чуда. Его одного считали на это способным. Никто не может отрицать и следа, который его короткое пребывание у власти оставило в жизни России. А между тем у нас, где государственных людей оказалось так мало даже среди тех, кто сам был о себе очень высокого мнения, Витте оказался всеми отвергнутым. После его падения все боялись его возвращения к власти».
Во Франции, Англии и в США газеты нагнетали панику — «в течение четверти века у французских рантье не было стольких оснований для беспокойства, как за эти последние шесть месяцев», когда в «головы... доверчивых рантье начала проникать мысль, что... русский государственный кредит в лучшем случае является... третьеклассным. Финансовый интерес к России идет на убыль и Франция, подобно Голландии, уже желает ликвидировать принадлежавшие ей русские ценности...». В Англии журнал The Economist рекомендовал британским инвесторам не связываться с российскими государственными облигациями, так как невыгодные для России условия, на которых заключаются займы, особенно крупнейший заем 1906 г., сами по себе говорят о критических обстоятельствах, а официальные сведения, опубликованные во Франции для того, чтобы успокоить публику, только доказывают нестабильное состояние российских финансов.
Под влиянием подобных публикаций инвесторы во Франции и других странах начали всерьез задумываться о возможном «крушении государственного строя и нарушении прав частной собственности» в России. В таких условиях заключение нового внешнего займа в 1906—07 гг. «маловероятно» из-за «неопределенности нашего внутреннего положения». Подобная паника была во Франции перед 1 мая 1906 г., когда «рентьеры, опасаясь возможных осложнений на «празднике труда», переводили свои ценности в швейцарские и голландские банки». Однако В. Н. Коковцов в беседе с французским журналистом Л. Нодо уверенно и со свойственным его характеру непоколебимым оптимизмом заявил, что реальных причин для беспокойства нет и Россия будет соблюдать свои обязательства по займам при любых обстоятельствах. Вскоре, когда революция в России была подавлена и обстановка стабилизировалась, французские рантье успокоились и продолжали считать русские бумаги самым безопасным помещением для своих сбережений.
30 ноября 1906 г. синдик парижских фондовых маклеров Г. Bepнейль обратился к В. Н. Коковцову с предложением создать группу из российских и французских банков для содействия инвестициям французских капиталов в российские коммерческие и промышленные предприятия. Вернейль хотел бы, чтобы в этой группе приняли участие крупнейшие петербургские банки — Петербургский Международный коммерческий, Учетный, Русский для внешней торговли, Волжско-Камский и Азовско-Донской. Предложение было принято и вскоре представители российских банков А. И. Вышнеградский и Я. И. Утин выехали в Париж.
В дальнейшем деятельность франко-русского синдиката столкнулась с некоторыми трудностями в размещении российских бумаг. В апреле 1906 г. правительство России обязалось в течение двух лет не размещать во Франции государственных займов, хотя это и не распространялось на гарантированные железнодорожные ценные бумаги. Ho когда в начале 1907 г. франко-русский синдикат попытался разместить на Парижской бирже железнодорожные облигации, французское правительство не дало на это разрешения, так как для совершения внешних финансовых операций необходимо было разрешение Думы, вероятность получить которое была весьма мала из-за постоянных трений между правительством и Думой. Споры по этому вопросу затянулись до конца 1907 г., и лишь в октябре французская сторона перестала требовать разрешения Думы. Вряд ли решающую роль в этом сыграли переговоры, проводившиеся В. Н. Коковцовым — вероятно, основная причина положительного решения была в осознании французской стороной, что излишний формализм не только начинает создавать ненужную напряженность в политических франко-российских отношениях, но и приводит к нестабильности курсов российских бумаг во Франции, а следовательно — и к прямым убыткам для французских инвесторов.
Начался четвертый период русско-французского финансового альянса (с 1906 по 1914 гг.), ставший «золотым веком» и для французских инвестиций в России, и для российских займов во Франции. В экспорте французского капитала в Российскую империю центральное место занимал Парижско-Нидерландский банк (Banque de Paris et des Pays-Bas), один из крупнейших банков Франции, учрежденный в 1872 г. после слияния Парижского банка (основан в 1869 г.) с Кредитным и депозитным банком Нидерландов (основан в 1863 г.). Связанный с банкирским домом братьев Лазар (Lazard Freres & Co), Индокитайским банком (Banque de l’Indo-Chine) и с банком Ротшильдов (De Rothschild Freres), Парижско-Нидерландский банк стал ядром крупного промышленно-финансового комплекса, контролировавшего электротехническую, сталелитейную, машиностроительную, нефтеперерабатывающую и др. отрасли французской промышленности, а его директор Э. Нетцлин и так называемая русская финансовая группа были тесно вовлечены во франко-русские финансовые отношения эпохи Витте.
К 1908 г. внешние займы были представлены такими государственными процентными бумагами: 5% 1—7-м займами 1820—62 гг. выпусков; 3% займом 1859 г.; 4% облигациями конверсионного займа Царства Польского 1844 г.; 5% внешним займом 1877 г.; 6% золотой рентой 1883 г.; 5% золотой рентой 1884 г.; 4% 1—6 золотыми займами 1889—94 гг.; 3% золотым займом 1891 г.; 3% и 3,5% золотыми займами 1894 г.; 3,8% конверсионными облигациями 1898 г.; 4% Российской консолидированной рентой 1901 г.; 4% государственным займом 1902 г.; 5% обязательствами государственного казначейства 1904 г.; 5% займом 1906 г.
Подводя итоги обзора внешних займов, можно привести емкие слова М. И. Боголепова: «Русский государственный кредит до сих пор никогда не отвечал чести и достоинству великого государства», и хотя «на всем протяжении XIX века... по высоте своей оплаты стоял неизмеримо выше» кредита других европейских государств, основным рынком для размещения российских внешних займов оставался французский (и отчасти немецкий). На Лондонской бирже российские облигации котировались наряду с облигациями многих других стран, но не в таком количестве, как хотелось бы России. И хотя издавна считалось, что на Лондонской бирже может занять деньги любое иностранное государство, «русскому правительству Англия денег не давала». «Перед русской рентой до самых недавних времен был закрыт богатейший рынок Северной Америки», и «денежный рынок Англии... не раскрывал своих дверей для России, хотя Чили, Гаити, Гватемала и даже остров Фиджи находили для себя деньги на знаменитой Ломбард-стрит». «Англия с давних пор дает деньги в такие руки, кредитоспособность которых очень сомнительна».
Были ли проблемой для России внешние займы и рост внешнего долга? Экономическая литература XIX века долгое время «бесплодно занималась» столь же «бесплодным вопросом» о том, «полезен или вреден государственный кредит». Ответом на этот вопрос является история США, в XIX веке не меньше, чем Российская империя, использовавших внешние заимствования. Ho это не стало проблемой для Америки, в XX веке превратившейся в крупнейшего экспортера капитала. Вероятно, проблема Российской империи как заемщика состояла в том, что собственная экономическая система, в отличие от американской, была недостаточно эффективной, и за счет этого внешние заимствования приобрели значение основного источника финансирования.
Зависимость Российской империи от внешних займов приводила к быстрому росту государственного долга с 3167 млн руб. в 1880 г. до 8710 млн руб. в 1908 г. По данным 1907 г., Россия по размеру долга (8,7 млрд руб.) уступала лишь Франции (11,3 млрд руб.), а долг Англии был меньше — 7,2 млрд руб. «Изо всех стран мира наибольшей задолженностью отличается, как известно, Франция, затем идут Россия, Германия... Англия, Италия». В 1906 г. расходы по обслуживанию государственного долга составляли (в марках) во Франции — 976,4 млн; в России — 736,4 млн; в Германии — 639,2 млн; в Англии — 571,7 млн; в Италии — 542,2 млн; в Японии — 306,8 млн; в США — 102,1 млн Если же представить эти расходы не в абсолютных цифрах, а в виде процентов от общих государственных расходов, то лидером остается Франция (32,9%), затем следуют Италия (31,5%), Австро-Венгрия (22,4%), Англия (18,4%), Россия (13,7%), Япония (12,0%), Германия (5,1%), США (4,2%). По данным П. П. Мигулина, платежи по займам во Франции достигали 26,4% бюджета, в России — 19,2%, Англии — 18,8%. Несмотря на значительные размеры российского долга, платежи по нему в процентном отношении к бюджету были примерно такими, как в Англии.
По размеру государственного долга в пересчете на душу населения в Российской империи по данным в 1908 г. (8 710 млн руб долга при населении 140 млн) этот показатель (58,7 руб.) оказывается наименьшим. В Австро-Венгрии (3 701 млн руб. при населении 45 млн) долг на душу населения составлял 84,3 руб., в Германии (7 721 млн руб., 57 млн населения) — 135,5 руб., в Англии (7 462 млн руб., 44 млн населения) — 169,5 руб., во Франции (11 513 млн руб., 39 млн населения) — 288 руб. Однако во всех этих странах государственный долг был представлен внутренними займами, а в России более половины займов размещено за границей. «Россия, не имея достаточного количества капиталов», прибегает к внешним заимствованиям. «Такое положение являлось бы критическим для всякого другого государства, но по отношению к России оно является только лишь непостижимым», особенно если учесть размеры и природные богатства страны, где «все, казалось бы, в изобилии даровано населению, чтобы оно могло благоденствовать», но несмотря на это «мы... занимаем для своей жизни деньги у иностранцев».