Реклама

Реклама

Яндекс.Метрика

Внешние облигационные займы


Внешние облигационные займы приобрели для Российской империи настолько важное значение, что уместными в этом случае становятся слова Лоренца фон Штейна — «оценка государственного кредита, выражаемая в курсах фондов, есть в то же время оценка самого государства». И хотя «в истории государств всех времен... встречались такие моменты, когда единственным выходом из затруднительного положения оказывалось обращение к кредиту», в Российской империи кредит через внешние займы «занял в государственном хозяйстве такое положение, что... превратился в постоянный и нормальный источник государственных доходов», особенно во время войн и таких периодов социальной нестабильности, как революция 1905—07 гг.
«Разница между Россией и другими европейскими первоклассными государствами заключается в том, что они делают займы на внутреннем рынке», Россия же длительное время «заключала займы исключительно на внешнем рынке и стала в зависимость от своих кредиторов». Только лишь в 1892—1900 гг. с помощью этих займов было получено 3 млрд руб. золотом, использованных преимущественно на индустриализацию страны. Всего же к концу XIX века в Российской империи в обращении находились государственные облигации 26 внешних (средняя доходность 5,75%) и 39 внутренних займов (средняя доходность 5,34%).
История внешних облигационных займов началась еще при Екатерине II, и к началу XIX в. долг по ним составлял около 30 млн руб. В дальнейшем внешние займы осуществлялись постоянно, особенно после начала в 1860-е годы железнодорожного бума. Первоначально развитие промышленности и строительство железных дорог финансировалось преимущественно за счет государственных займов, и лишь с конца XIX в. все большую роль играло привлечение акционерного капитала. Поскольку облигации государственных займов были размещены за границей, государственный кредит зависел от иностранных финансовых рынков. Привлекательность российских государственных ценных бумаг, в которые охотно вкладывали деньги инвесторы в странах Европы, объяснялась надежностью облигаций государственных займов в сочетании с их сравнительно высокой доходностью (4—5%, в то время как английские государственные облигации давали тогда только 2,5% прибыли). Массовость спроса на них определялась избытком в промышленно развитых странах Западной Европы свободных капиталов (во второй половине XIX века эти капиталы инвестировались даже в не очень надежные государственные облигации таких стран, как Гаити, Гватемала, Фиджи и др.).
«Банкиры, желающие заключить условие о займе», старались «увеличить свою прибыль... посредством биржевых проделок», — отмечал в середине XIX в. австрийский экономист Карл фон Гок (1808—1860). «Перед заключением займа они спекулируют на понижение... курса», на который ориентируется государство при определении условий займа, а «после заключения займа они спекулируют на повышение курса, для того чтобы лучше поместить заем. Многие государства, полагая, что они научились игре у банкиров, играют на бирже за свой счет... противодействуют попыткам банкиров понизить и помогают повысить курс». Однако «для государства — это дорогостоящее ремесло, его рука слишком... неповоротлива для подобного дела».
В XIX веке объем внешних облигационных займов быстро рос. После окончания наполеоновских войн количество российских облигаций на Лондонской бирже постоянно увеличивалось, представляя собой к концу XIX века крупнейший по объему сегмент среди иностранных облигаций. В 1821 г. на Лондонской бирже торговались два наименования российских государственных облигаций. Латиноамериканские облигации были более распространенными (бразильских и перуанских торговалось по три наименования, мексиканских и колумбийских — по два наименования). К началу 1880-х годов на Лондонской бирже торговалось 5 наименований российских облигаций, 3 — австрийских, 3 — США, 2 — мексиканских, 2 — испанских; остальных стран — по одному наименованию.
Кроме облигаций государственных займов, с конца 1860-х годов до кризиса 1873 г. хорошо котировались на всех основных европейских биржах и российские 5% железнодорожные облигации. На Петербургской бирже курс этих облигаций поднялся с 92% в 1867 г. до 122,5% в 1876 г. Однако «беспрерывно повторяющиеся выпуски облигаций железных дорог, несмотря на успех... утомили заграничные денежные рынки», и в начале 1870-х годов было решено временно «приостановить открытие новых подписок на гарантированные правительством облигации железных дорог».
Русско-турецкая война 1877—78 гг., начатая, как было официально заявлено, из «бескорыстного желания оказать помощь балканским славянам», угнетаемым турками, расценивалась в Западной Европе как территориальная экспансия и вызвала волну недовольства и негативное отношение к России. «Поэтому внешний заем, который Россия... поспешила заключить на иностранных рынках, был сделан на таких условиях», которые можно назвать «чрезмерно тягостными и... несовместимыми с достоинством великого государства».
«Наша колоссальная задолженность возникла благодаря тому... что заграничные денежные рынки с охотою раскрывали русскому правительству свои кассы». «Россия с ее хронической наклонностью делать займы каждый год... поддерживала высоту ссудного процента и обеспечивала беспечальное существование все возрастающей группы рантьеров».
В конце 1886 г. обострились российско-германские отношения, и Бисмарк, считавший что Российская империя чрезмерно зависит от немецкого финансового рынка, начал борьбу с размещением российских займов в Германии. В прессе появилось несколько заказных статей, под давлением банков немецкие владельцы российских государственных бумаг начали от них массово избавляться, и цены на облигации упали. Эта «мера была вызвана желанием подорвать кредит России». Кроме политической позиции Бисмарка, приведшей к ограничению возможности России размещать свои займы в Германии, и «прекращения выдачи ссуд под обеспечение русских фондов из Reichsbank», на европейских финансовых рынках «приходилось считаться с противодействием еврейских капиталистов» после того, как происходившие в России «еврейские погромы восьмидесятых годов» вызвали вполне понятную отрицательную реакцию «западноевропейского еврейства». Тогда Ротшильд, «снабжавший всю южную Германию русскими фондами, совсем отказался держать их. Всем обращавшимся к нему за советом о помещении денег он давал однообразный ответ: “русских бумаг я не держу”. Каждому деловому человеку смысл такого ответа понятен», и после этого «рынком для помещения русских займов» остался «исключительно Берлин».
Вначале падение цен бумаг создало впечатление власти Бисмарка над фондовым рынком, но последствия оказались совершенно не теми, на которые он рассчитывал. Немецкие банкиры понесли огромные убытки на продаже по невыгодным курсам российских бумаг, а французские, вовремя поняв выгоду приобретения по сниженным ценам российских государственных облигаций, скупили основную их часть. За счет этого для российских облигаций государственных займов был найден новый, богатый свободными капиталами французский рынок. Во Франции российские бумаги, быстро поднявшись в цене, создали себе хорошую репутацию и устойчивый спрос в дальнейшем. Германские инвесторы, подсчитав огромные убытки, слишком поздно поняли ошибку Бисмарка. А «Россия открыла новый рынок для своих бумаг и сохранила старый», не потеряв ничего. Франция также «открыла для себя Россию», и развитие франко-русских отношений (в том числе и финансовых) стало с тех пор популярной темой во французской прессе. До того французский финансовый рынок для России не был основным и значительно уступал немецкому, с которым к началу 1880-х годов были связаны до 60% российских внешних заимствований, в то время как с французским — не более 15%. А среди французских иностранных инвестиций в Россию было направлено всего лишь 9,4%.
Внешние облигационные займы возобновились в конце 1880-х годов, и с 1889 по 1894 г. были выпущены облигации шести внешних мультивалютных, так называемых золотых долгосрочных (на 81 год) займов. Только за десять лет, с 1888 по 1898 гг. за счет повторяющихся внешних облигационных займов государственный долг вырос на 19% и к концу 1898 г. достиг 6,245 млн руб.
Когда основным рынком для российских займов стал французский, в благоприятных условиях повышенного спроса на российские облигации во Франции И. А. Вышнеградский (министр финансов в 1887—92 гг.) провел конверсию займов, предложив новый тип 4% государственной облигации, на основе которой потом унифицировались все остальные займы.
Конверсия процентных бумаг была начата еще в конце 1880-х годов — «Высочайшим указом министру финансов» от 8 ноября 1888 года повелено было» с целью «сокращения ежегодных платежей по государственным долговым обязательствам, заменять при... возможности выпущенные по государственным и гарантированным правительством долгам процентные бумаги другими процентными бумагами на более выгодных для казны условиях. В силу этого указа в период времени от 1889 по 1891 год министерством финансов постепенно был конвертирован целый ряд займов на сумму, превышающую полтора миллиарда рублей». Ho со второй половины 1891 г. условия для продолжении конверсии стали неблагоприятными из-за неурожая, «охватившего обширный регион», что уменьшило «поступление государственных доходов». После этого «свободная наличность государственного казначейства была значительно истощена и было бы затруднительно выплачивать... значительные суммы по заменяемым бумагам», и «дальнейшие конверсии были приостановлены». Ho уже к 1893 г. положение изменилась, свободная наличность в государственном казначействе достигла 275 млн руб. и можно было возобновить конверсию. На втором этапе конверсия должна была охватить «все пятипроцентные займы внутреннего обращения, которые по условиям своего выпуска могут быть уже теперь выкуплены до срока» — 5% банковские билеты первого и второго выпуска, облигации 2-го и 3-го восточных займов. «Общая сумма этих ценностей простирается в настоящее время до 1014 млн рублей.
Всего при Вышнеградском было выпущено внешних займов (в том числе железнодорожных) на 1729 млн руб., внутренних — на 898,7 млн руб.
Внешние облигационные займы

Вышнеградского потом не раз упрекали, что при конверсии займов он обратился к иностранным банкирам, которые получили на этом немалую прибыль. Однако конверсии займов были новым делом, и можно было рассчитывать на успех, только заручившись поддержкой европейских финансистов, которые должны были быть заинтересованными возможностью получить прибыль. Когда конверсия займов уменьшила доходность облигаций почти на 20%, «это не могло не произвести ошеломляющего впечатления на капиталистов, которые, потеряв пятую часть своих доходов, должны были... снова их увеличить».
Все это создало определенные трудности в заключении новых внешних займов. «Если в последнее время и замечается упадок нашего кредита, выражающийся в низком курсе нашего рубля и недостаточно высоком — наших фондов, и в довольно тяжелых условиях некоторых из займов, то причину этого надо искать не столько в том, что долг наш слишком велик, сколько в нестройности финансового хозяйства, недостатке бережливости, постоянных дефицитах». Кроме того, «нет никаких сведений относительно того, какая именно часть расходов по смете государственного кредита производится за границей». А сведения эти весьма важны, так как «с увеличением народного благосостояния и образованием сбережений значительная часть долговых обязательств государства, помещенных первоначально за границей, переходит в собственную страну», что подтверждает пример Франции, а также Италии.
По словам H. X. Бунге, Россия могла бы «освободиться от финансовых дефицитов в течение немногих лет, но только правительство... может обеспечить развитие политического и финансового могущества страны, созидая последнее на непрерывном подъеме народного благосостояния».