Реклама

Реклама

Яндекс.Метрика

Финансовый кризис 1873 года


Крах на Венской бирже, вызванный «отчаянной биржевой спекуляцией», имевший затем «отголосок не только в Европе, но и в Америке», наступил 9 мая, в «черную пятницу». По словам современников, «катастрофа разразилась, и ее размеры потрясающи», а «за 24 часа акции обесценились на сотни миллионов и даже с первоклассными ценными бумагами никакие сделки не совершались». За один только день 8 мая приостановили платежи 150 компаний, за второй день кризиса, 9 мая, — еще 120 компаний. События в Вене подтолкнули начало биржевого кризиса в Германии. Когда в апреле 1873 г. Берлина достигли слухи о возможном крахе крупнейшего венского банка Wiener Kreditanstalt, курсы ценных бумаг на Берлинской бирже стали нестабильными. Ho немецкие грюндеры до последнего момента считали, что это австрийские проблемы, не связанные с Германией, хотя на самом деле экономические системы двух молодых индустриальных государств были не только очень похожи, но и тесно связаны. Удача, которая, казалось, во всем сопутствовала до того Германии (а заветная цель — обогнать Англию как основного конкурента уже была так близка), отвернулась, — курс акций катастрофически падал, производство сокращалось, и никто не хотел ни во что вкладывать деньги. В Берлине пустовали десятки тысяч квартир, и всеобщая паника овладела обществом. «Банкрот! Это было хуже смерти. Это было смятенье, бедствие, катастрофа, позор, стыд, отчаяние и нищета!» — написал о том времени Томас Манн в романе «Будденброки».
К середине XIX века циклические подъемы и спады на рынках ценных бумаг и биржах стали вполне обычным явлением, повторяясь с периодичностью в среднем в десять лет и развиваясь по одной схеме — учредительский акционерный бум, спекулятивное повышение цен на бумаги, рост нестабильности рынка, затем неожиданное падение цен на акции и биржевой крах. Опытные биржевики-практики уже понимали это как эмпирический факт, не утруждая себя попытками объяснять природу этой цикличности, но такое понимание не уберегало даже самых опытных игроков на рынке от банкротств и убытков.
Несмотря на общую схему развития, каждый из кризисов XIX века имел свои особенности, связанные как со страной, где он начинался, так и со спецификой протекания. Имел такие особенности и международный финансовый кризис 1873 г. Если «очаг» всех предыдущих кризисов находился в Англии (и связан был с текстильной промышленностью и железными дорогами), то предпосылки кризиса 1873 г. возникли в странах, ставших новыми и быстро развивающимися участниками мирового рынка — США, Германии и России. В Российской империи признаки приближения кризиса, как и в США, отмечались раньше, чем в Германии и Австрии. Ho в России акционерный бум был не настолько масштабным, а кризис имел не такую острую форму, как в Германии и Австрии.
По объему эмиссии акций в 1869—73 гг. на первом месте были США, где акционерные общества (точное количество которых трудно определить) выпустили акций на 3,8 млрд франков; затем Англия (4241 общество, выпустившее акций на 3,3 млрд франков), Германия (928 обществ, эмиссия на 2,1 млрд), Австро-Венгрия (642 общества, эмиссия на 1,2 млрд), Россия (301 общество, эмиссия на 0,8 млрд), Франция (1170 обществ, эмиссия на 0,4 млрд). Во Франции предкризисный бум был наименьшим, и французский рынок ценных бумаг, как и вся экономика, менее всего пострадали от событий 1873 года. Всего же в 1871—72 гг. стоимость ценных бумаг, обращавшихся на рынках разных стран, достигала 28,2 млрд франков.
Кроме общей для всех кризисов экономической причины — перепроизводства товаров и финансовых ресурсов, крах 1873 года подтолкнула выплата Францией Германии огромной контрибуции после франко-прусской войны 1870—71 гг. Пять миллиардов франков золотом, неожиданно оказавшиеся в Германии, вызвали чувство финансовой эйфории даже в самых трезвых умах, и деньги стали щедро и бездумно расходоваться на учреждение всевозможных компаний, часто совершенно бесперспективных. О нарастающей нестабильности рынка в то время в Германии мало кто задумывался, всех интересовала лишь сиюминутная спекулятивная прибыль.
Французская контрибуция привела к чрезвычайному перенасыщению немецкого финансового рынка свободными капиталами, значительная часть которых инвестировалась в Австро-Венгрии, создав и там переизбыток свободных финансовых ресурсов. Это привело к грандиозному акционерному ажиотажу — «грюндерскому буму» не только в Германии, но и в Австро-Венгрии. Учредительский бум в Австро-Венгрии был наиболее спекулятивным и оторванным от реальных потребностей экономики. Рынок переполняло огромное количество ценных бумаг новых промышленных компаний и банков, и в мае 1873 года произошел знаменитый «венский крах», ставший толчком для возникновение кризиса и в других странах.
Вскоре кризис, начавшийся в Австро-Венгрии и Германии, приобрел мировой масштаб и охватил все отрасли промышленности и торговли, став одним из самых длительных и глубоких за всю предыдущую историю финансов. Из Австро-Венгрии и Германии кризис распространился в Италию, Америку, Англию и Францию, дойдя до скандинавских стран и России. Влияние кризиса ощущалось даже в таких отдаленных регионах мировой экономической системы, как Египет и Южная Америка.
«Истекший год резко отличался от своих предшественников по роли, которую играть выпало на его долю в периоде... после франкопрусской войны», — отмечалось в редакционной статье петербургского «Финансового обозрения» в начале 1874 г. «Прогрессирующее движение... в области финансовых операций» вынуждено было «на некоторое время приостановиться», так как «для множества новых предприятий» не оказалось «свободных сил и средств».
Во многих, хотя и не во всех странах отмечалось две волны кризиса с интервалом в среднем 3—4 года. Последовавший за ними период экономического спада был наиболее длительным в XIX веке и его назвали «Великой депрессией», ставшей драматическим последствием прогресса — того прогресса, бывшего культовым словом тех лет, о котором так много и восторженно говорили. Кризис 1873 года и последовавший за ним спад, сопоставимый по масштабам с «Великой депрессией» 1930-х годов, привели к тому, что маятник истории качнулся в сторону усиления роли государства (подобно тому, как это было в 1930-е годы). Были установлены жесткие импортные тарифы и проводилась общая политика государственного протекционизма.
В Российской империи кризис 1873 года имел свои внутренние предпосылки, связанные с перепроизводством. Основной внутренней причиной кризиса стало быстрое расширение, «раздувание» российского рынка ценных бумаг во время железнодорожного бума конца 1860-х годов, а затем его сжатие в начале 1870-х годов, когда темпы постройки железных дорог начали тормозиться.
«Громадный оборот железнодорожного строительства везде вызывал кризисы». В России он первоначально «представлял собой нечто вроде золотого дождя», сравнимого с 5 миллиардами французской контрибуции, вызвавшей в Германии «грюндерский бум» начала 1870-х годов. «Ведь основной капитал наших железных дорог — 1444 млн руб. — недалек до пяти миллиардов франков». Неудивительно, что сокращение железнодорожного строительства уже само по себе вызвало спад, даже если бы не было общего мирового кризиса 1873 года.
Все необходимые предпосылки для кризиса сложились в Российской империи к началу 1870-х годов, в том числе перенасыщение товарных рынков и доступность кредита. Дестабилизация рынка, вероятнее всего, наступила бы независимо от «венского краха» в мае 1873 года. Министр финансов М. X. Рейтерн осознавал, что из-за учредительского бума на финансовом рынке нарастает нестабильность. Рейтерн пересмотрел свои оптимистичные либеральные взгляды и начал приходить к пониманию, что идея свободного рынка не является для России однозначно позитивной.
Финансовый кризис 1873 года

Первые признаки приближения кризиса отмечались еще в 1871 г., когда снизились цены на ткани из хлопка, а их производство начало сокращаться. В октябре 1872 года, задолго до кризиса в Австро-Венгрии и Германии, заметным стало сокращение железнодорожного строительства, а в октябре все уже заговорили о банковском кризисе, который, начавшись в Москве, распространился затем на остальные финансовые центры. Рост спекуляции недвижимостью в крупных городах и «громадные барыши, нажитые от перепродажи домов, искусственно созданная высокая их доходность» еще больше раздували спекулятивный ажиотаж. Банки сократили размеры выдаваемых кредитов и повысили процент (доходивший в Москве до 16%). Среди скандалов с ценными бумагами начала 1870-х годов, накануне кризиса, нашумевшей была история Русского строительного общества.
Когда финансовый кризис, начавшийся в мае 1873 года в Вене, стал международным и охватил почти все страны Европы и США, его влияние стало ощущаться на Петербургской и других российских биржах. Начались изъятие вкладов в банках и массовая продажа ценных бумаг, но они уже не находили покупателей. Хотя А. Г. Тимофеев считал, что «мировой кризис 1873 г. не отразился сильно на С.-Петербургской бирже, не оперировавшей с западноевропейскими бумагами», по сообщениям российской биржевой прессы того времени, сделки с бумагами на Московской и Петербургской биржах почти полностью прекратились. «Печальное положение Венской фондовой биржи» отражалось в Петербурге «не только на спекулятивных ценностях, зависящих от Вены, но и на ценностях, которые... никакого отношения к Вене иметь не могут».
Верным признаком влияния кризиса 1873 г. на российский рынок ценных бумаг стало снижение цен акций тех коммерческих банков, которые более всего были связаны с мировыми биржами. Сравнение цен банковских акций в 1872 и 1873 гг. «представляет грустную картину» последствий чрезмерного «увлечения биржевой игрой». Все живо помнили «еще недавнюю горячку спекуляции банковыми акциями, когда цены этих акций поднимались с утра до вечера на несколько рублей», хотя никто не мог объяснить «причины ежедневных их повышений в цене». Сегодня попытки найти объективную причину повышения цен акций, особенно банковских, представляются наивными — объективной причины не было, повышение имело спекулятивную природу и объяснялось ростом спроса на любые дивидендные ценные бумаги во время всех биржевых бумов.
Кризис в России имел две волны: в 1872—73 и в 1875—77 гг. И хотя в России перед кризисом акционерный бум не был таким значительным, как в Австро-Венгрии или Германии, после биржевого краха в Вене в мае 1873 г. паника началась и на российских биржах. Многочисленные банкротства отмечались в Петербурге, Москве, Одессе и других торговых центрах. «Несколько миллионных состояний, приобретенных с быстротою... изумительною» за три-пять лет, во время кризиса «рушились окончательно, увлекая за собой бесчисленное множество жертв легковерного увлечения фиктивным богатством». В числе этих жертв были банки и общества взаимного кредита, что «должно послужить для их будущей деятельности... уроком».
На фоне растущего дефицита свободных капиталов все большее распространение получила практика получения кредитов под залог банковских акций. «Более половины» банковских акций было заложено несмотря на то, что «при каждом перезалоге залогодержатели требуют или дополнительного обеспечения, или возврата части ссуды, или полного выкупа всей ссуды».
Следствием дошедшего до России кризиса 1873 г стало падение курсов не только банковских, но и железнодорожных ценных бумаг. Если сравнивать максимальные цены на них в августе 1872 г и понизившиеся в январе и декабре 1873 г., то для общего количества железнодорожных акций, обращавшихся на Петербургской бирже (2,417 млн шт.), в январе 1873 г. потери были максимальны и составили 10,603 млн руб., а в декабре того же года — 4,297 млн руб. Максимальное падение курсов железнодорожных акции отмечалось в январе 1873 г., когда европейский кризис (начавшийся в мае) только назревал, и оно было вызвано не столько приближением международного кризиса, сколько внутренними причинами российского рынка железнодорожных бумаг, чрезмерно раздутого в начале 1870-х годов.
Когда осенью 1873 г. «значительная масса заграничных бумаг подвергалась в Лондоне сильному понижению, наименьшее понижение приходилось на долю наших бумаг». Подобные тенденции отмечались на Амстердамской и Франкфуртской биржах. «Подобно Лондону, Амстердам и Франкфурт имеют для нас важное значение», так как в этих финансовых центрах было много держателей российских процентных бумаг». На облигационном рынке было немало ценных бумаг, конкурировавших с российскими (облигации Турции, Египта, Испании, стран Южной Америки и др.). Особенно опасными конкурентами для российских бумаг на мировых биржах были железнодорожные облигации США и Австралии, но их позиции в 1873 г. ухудшились — «под влиянием биржевых кризисов в Берлине и Вене значительная часть... этих бумаг... перестала отягощать денежный рынок», освободив место для российских облигаций. В 1873 году курс российских процентных бумаг, считавшихся надежными, на основных европейских биржах постоянно повышался, и для этого сегмента российского облигационного рынка кризисный год оказался весьма благоприятным. На Лондонской бирже их курс вырос с 83,5% в 1870 г. до 97% в 1874 г., на Берлинской бирже - с 74% в 1868 г. до 95% в 1872 г., 96% в 1873 и 99% в 1874 г.
До конца 1873 г. на иностранных биржах был постоянный спрос и на закладные листы Общества взаимного поземельного кредита, такой же устойчивый, как на государственные и гарантированные облигации. «На бирже в то время все были убеждены, что цена закладных листов поддерживалась постоянно... банкирскими домами С. Блейхредер в Берлине и М. А. фон Ротшильд и сыновья во Франкфурте», но в декабре спрос на них прекратился, и на Петербургской бирже распространились слухи, что Блейхредер и Ротшильды отказались от дальнейших подписок на эти ценные бумаги.
Рост популярности российских государственных и гарантированных бумаг на европейских биржах имел и обратную сторону. «Петербургская фондовая биржа потеряла с прошлого года всякую самостоятельность; собственного дела у нас нет и быть даже не обещает». Если на бирже и начинается жизнь, то начинается она «не по нашей собственной инициативе, а почти всегда вследствие толчков извне» — из Лондона, Амстердама или Берлина. А помимо этих «толчков извне» на бирже было «все тихо и грустно».
По мере распространения влияния кризиса 1873 года дефицит свободных капиталов возрастал — «фабриканты и торговцы небольшой руки готовы платить банкам в настоящее время 11—12%, но не могут найти в них даже и прежнего маленького кредита», и в таких условиях вынуждены обращаться к частным лицам, а «нужда доводит частный дисконт до 18 и 24%».
Выкупные свидетельства, банковские билеты, 5% рента и другие государственные бумаги имели ограниченный круг своих покупателей, а «капиталисты средней... руки» признавали «только одну бумагу» — облигации С.-Петербургского городского кредитного общества, и цена на них держалась стабильно. «Биржевое движение с какой бы то ни было ценной бумагой никогда не зарождается по почину публики, а всегда... каких-нибудь биржевых звезд первой величины».
В 1874 г. дефицит капиталов был настолько велик, что на бирже «дела... никакого и быть не могло». Спрос на акции на Петербургской бирже в кризисный 1874 год значительно сократился, с акциями частных коммерческих и земельных банков операции почти не проводились, хотя некоторые из них могли бы дать своим владельцам за 1873 г. «от 8 до 12% на биржевую цену». С «торговыми и промышленными акциями тихо. Появится на которую либо из них небольшой покупатель, и тут же скроется». Железнодорожные акции «находятся постоянно в деле, но в микроскопических размерах», за исключением разве что акций Главного общества российских железных дорог и Балтийской дороги, «которые находят теперь значительный сбыт в Амстердаме». А «публика, бывшая еще не так давно... участницей во всех биржевых операциях, ныне заметно охладела к ним. Опасение новой катастрофы если не здесь, то в другом месте, недавние банкротства фирм, которым слепо доверялись сотни тысяч, неизвестность, что будет завтра... все это поддерживает общее недоверие».
Однако, несмотря на это, всего лишь через год после «грюндерского краха» в Европе подписка на акции Привислянской и Уральской горнозаводской дорог, происходившая в Петербурге 12 и 13 апреля 1874 г., вызвала неимоверный ажиотаж. Он был создан искусственно, чтобы разместить акции этих дорог в условиях общей стагнации рынка. Раздутый спрос оказался настолько велик, что лишь за пять дней курс акций первой дороги вырос на два процента, второй — на три. Если бы цена акций и дальше росла такими темпами, это могло бы дать 114 и 216% годовых. «После двух и трех процентов за пять дней какие-нибудь семь процентов годовых по душе никому из владельцев прийтись не могут. Будем надеяться, что таких шальных учетных процентов... никогда у нас более не будет, так как по всей вероятности нам никогда более не придется увидеть подписок вроде... только что закончившихся. Игра в деньги, созданная указанными подписками, и достигшая на прошлой неделе невозможных размеров, невыносима и в повторении немыслима. Пока в нее играли банки и банкиры, она была тяжела, а для торговли и промышленности вредна; но она стала невыносима, когда в нее заиграла публика». Te, кто не имел наличных денег, «предлагали процентные бумаги; бумаг от них не брали. Тогда они устремлялись в Государственный банк и в Общество взаимного кредита». По слухам, Обществу «приходилось выдавать ссуды под бумаги таким лицам, которые до тех пор никогда не закладывали своих бумаг... Многие собирали деньги за несколько дней у своих знакомых и родственников, и собрав десяток тысяч, приносили в банкирские конторы, чтобы нажить двести рублей за пять дней. Если бы разрешено было производить первый 10% взнос по подпискам... процентными бумагами вместо наличных денег, как всегда делалось прежде, то не было бы у нас ни тяжкого застоя в делах, ни гибельного безделья, ни отказа в дисконтах и ссудах».
«Было в Петербурге много подписок на всевозможные акции; бывали подписки бойкие, привлекавшие всевозможных подписчиков, которые искали в этих акциях или выгодного помещения капитала, или быстро наживаемой премии; бывали подписки с подставными подписчиками, которые своей многочисленностью привлекали толпы неопытной публики». Однако такой «бешеной», но в то же время «вполне искусственной подписки» и такого «вавилонского столпотворения», которое происходило во время подписки на акции Привислянской железной дороги, «никогда в жизни видеть не приходилось». При этом «толпами подписчиков руководили сыны Израиля», которые «подписчиков собирали везде, где могли». «С раннего утра толпы самой смешанной публики наполнили все три комнаты Государственного банка, где должна была происходить подписка». А когда в назначенное время «стали раздавать желтые бланки, толпы стремительно бросились за этими бланками, толкая и давя друг друга, и расхватали их за несколько минут». Бланков оказалось недостаточно, и у тех, кто имел несколько лишних бланков, «перекупали их за деньги». Затем толпы «фабричных молодцов, очевидно нанятых, ввалили в коридор банка и сразу чрезмерно увеличили толпу». Вскоре после этого появилась хозяйка какого-то модного магазина с «сорока девушками», она «вручала каждой девушке бланк и в конвертике 14 руб. 38 коп.», после чего впускала каждую из них по очереди в комнату, где производилась подписка. После того она отобрала у девушек квитанции подписки и отпустила всех домой. На следующий день «повторилось подобное применение женского труда».
Нетрудно было предвидеть, что искусственное повышение цены на акции, бывшее естественным продолжением организованной подписки с подставными лицами, могло в любой момент закончиться и смениться спадом, как уже не раз бывало с акциями других дорог. И действительно, 24 апреля 1874 г. «спекуляция сразу, как бы по уговору, отшатнулась от акций Одесской и Либавской железных дорог, которые... внезапно остались при одних только продавцах и стали угрожать дальнейшим падением». А опыт уже показал, что «если дела компании находятся в упадке», то убытки «обрушиваются в конце концов на карман» рядовых мелких акционеров — «той части публики, которая имела несчастье попасть в число акционеров данной компании».
К маю 1874 г. «порывы необузданных спекулятивных страстей... поугомонились и успокоились». Однако прошло не так много времени, и вскоре после обычного летнего затишья на бирже к концу августа в Петербург начала съезжаться «спекулятивная публика» и по мере «возвращения в столицу спекулянтов» некоторые «игровые ценности стали оживать... и расти в цене», исчезая из продажи. Прежде всего это коснулось железнодорожных акций, обладавших в то время наибольшим спекулятивным потенциалом. Затем вслед за спекулянтами на бирже стали появляться и владельцы крупных капиталов. Биржа, предвидя их возвращение, встретила крупных игроков «твердыми ценами», а на их вопрос, что нового было на бирже, обычным был один ответ: «за время вашего отсутствия... скука и тоска были невыносимые», но вот сейчас «все ожило», а цены «окрепли».
«Публика» снова пристрастилась к игре после того, как «успехи первых операций вскружили ей голову. Нет бумаги, мало-мальски движущейся вперед, на которую бы публика немедленно не набрасывалась», хотя, участвуя в спекулятивных операциях, она всегда «играет в темную; биржа, наоборот, всегда играет в открытую». И если возникает «какой-то негласный игровой синдикат», то биржевые спекулянты «имеют возможность предчувствовать его существование». По динамике цен известных бумаг, по тому, кто их больше покупает, и даже по поведению официальных маклеров и «биржевых зайцев», проводящих операции с определенными бумагами, «опытный биржевик всегда догадается, кто примерно состоит в синдикате».
К началу сентября 1874 г. увеличились обороты с бумагами, считавшимися тогда «солидными» (акции пивоваренного общества «Бавария» и акции страховых обществ — особенно 1-го Российского страхового общества, настолько активно раскупаемые, что найти их на бирже было сложно), а цены на эти бумаги выросли. «Фондовый рынок принял тоже бодрый вид. На 5% банковые билеты появился порядочный спрос, а билеты... 5-го, 6-го и 7-го займов пошли также в ход». Востребованными были и закладные листы Общества взаимного поземельного кредита, а также земельных банков — Харьковского, Петербургско-Тульского, Бессарабско-Таврического и др.
Казалось, что кризис 1873 года остался позади и биржевая игра с ценными бумагами налаживается. К концу 1874 года биржа настолько ожила, что «спекулятивные увлечения» биржевых игроков начали напоминать последние дни всеобщего игрового ажиотажа 1869 года. «По примеру того времени в одном из ресторанов Невского проспекта биржевые спекулянты успели уже образовать нечто вроде покойного Демутова отеля; собираются туда они в известные часы дня, производят крупные сделки», создавая этим новые цены на бумаги, а «посторонние посетители ресторана из публики невольно примыкают к... биржевым спекулянтам».
Преувеличивать этот рост активности на Петербургской бирже к концу 1874 году не стоит. По словам корреспондента одного из финансовых журналов, «скучно писать все одно и то же... и нет сомнения, что еще скучнее читать все одно и то же в течение... долгого времени. Ho что же... делать с нашей крошечной биржей, с ее микроскопическими капиталами, с ее деятелями — лилипутами, с ее грошовыми интересами, с ее апатиею?».
Послекризисный 1874 год был нелегким для молодого российского рынка ценных бумаг, а «в сфере финансов, торговли и промышленности не оставил заметных следов». Однако «семена спекуляции, занесенные к нам из Вены и Берлина в начале шестидесятых годов; семена, нашедшие у нас такую привольную почву, в минувшем году дали более благоприятные всходы», чем можно было ожидать из-за «выжидательного и напряженного настроения европейских денежных рынков», продолжавшегося с незначительными перерывами почти целый год. «Смотря на столь быстрые успехи наши на новом поприще биржевых, учредительских и банковских спекуляций, нельзя не порадоваться замечательной восприимчивости славянской расы». Читая о тайнах «берлинских и венских банков, железнодорожных... и акционерных обществ, мы с гордостью можем сказать, что в качестве способных учеников “гнилого Запада”, оставили далеко за собой наших менторов, и кое-чему по части наживы они бы могли поучиться и у нас».
Наблюдая за развитием спекуляции в Петербурге и других городах, беспристрастному современнику нетрудно было понять, что все репрессивные методы борьбы со спекуляцией, вплоть до уголовного наказания, оказываются бессильными перед непреложным законом спроса и предложения. Экономическая природа такого увлечения спекулятивными операциями была очевидна — «существуют причины, отталкивающие капитал от сфер торговых и промышленных», и основная среди них — «отсутствие сбыта» российских товаров, не выдерживающих конкуренции с продукцией немецких и австрийских предприятий.
В целом 1874 год, бывший между двумя волнами финансового кризиса в Российской империи, «казавшийся... таким бедственным вначале, с января по март включительно», в дальнейшем все больше давал надежды на улучшение дел и «оказался вполне блестящим в последние три месяца. После пяти лет скорбей и печали биржа впервые встретила новый 1875 год бойко и весело». «Многим удалось реализовать всякую акционерную заваль, валявшуюся в портфелях с 1869 года».