Реклама

Реклама

Яндекс.Метрика

Глобализация, Belle Epoque и «финансовый ренессанс» в России


Время на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков осталось в памяти современников как либеральная космополитическая «прекрасная эпоха» — Belle Epoque, когда мир, казалось бы, стал единым, а потоки капиталов, свободно (или почти свободно) текущие по миру, связали между собой различные страны, часто находящиеся на разных континентах, в единую финансовую систему, в которой, впрочем, было немало своих проблем и противоречий.
За «сорок мирных лет» между франко-прусской войной 1870—71 гг. и Первой мировой войной «экономика окрепла, техника ускорила ритм жизни, научные открытия наполняли гордостью души современников; начался подъем, который во всех странах Европы был ощутим почти в равной мере. С каждым годом все красивее и многолюднее становились города. Все шло вперед. Выигрывал тот, кто рисковал, и чем смелее, чем безрассуднее затевалось предприятие, тем вернее оно окупалось».
В мире начались процессы финансовой глобализации, и это время стало для Российской империи периодом наибольшего экономического расцвета, прерванного Первой мировой войной и двумя революциями 1917 года. Либеральные реформы 1860-х годов, ставших для России эпохой многочисленных инноваций, а также расширение транспортной инфраструктуры (сети железных дорог и морских перевозок), распространение телеграфа и телефона обеспечили интеграцию России, «идущей в ногу с началом XX века», в общемировое экономическое пространство. Te страны, «которые могли преодолеть собственное нежелание и инерцию своих институтов», получали возможность «вступить в клуб» международного сообщества, пусть даже «ценой больших затрат». В 1860-е годы «такое решение, хотя и совершенно различными способами, приняли Япония и Россия».
Все это способствовало обмену товарами, финансовыми потоками и людьми, расширяя участие Российской империи в глобализационных процессах. К началу XX века возник слой образованных «широких европейцев, что рождались и вырастали только в России», — слой, потом почти полностью исчезнувший, когда на смену ему пришли поколения, «родившиеся под красною звездою», после революции 1917 года. В истории искусства и литературы эта плодотворная и яркая эпоха получила название «Серебряного века». Многих соотечественников можно было встретить в самых отдаленных частях глобализированного — быть может, впервые в истории, — мира (вспомним путешествия по дальним странам Константина Бальмонта, известного в начале XX века поэта, или африканское сафари киевского архитектора Владислава Городецкого).
По словам Ярослава Окуневского, огромный мир вдруг оказался тесным — в Китае он случайно встретил своего приятеля из Вены, а в Берлине — знакомого с африканского острова Занзибар. «Общение через письма и книги, общность всей высшей культуры, быстрая перемена дома и местности, теперешняя кочевая жизнь» — все это вело к «уничтожению наций, по крайней мере европейских», и появлению «европейского человека». «Наш век... — век, когда сплошь распадаются перегородки, которыми народы отделились одни от других. Что Пруссия, что Россия — все равно. Пора отстать от национальных предрассудков... Я и сам космополит...» — говорил один из героев романа В. И. Немировича-Данченко «Цари биржи».
«Уровень жизни возрастал, и это чувствовалось во всем... и от того на мир снизошла упоительная беззаботность, ибо что же могло прервать этот подъем, остановить взлет, черпавший в самом себе все новые силы?». «Правительства и парламенты того времени не верили в приближение большой войны», — слишком взаимосвязаны между собой были страны Европы (прежде всего потоками капитала), слишком взаимопроникали их финансовые рынки. И хотя было очевидно, что рост «мирового противостояния приведет к пертурбациям на финансовых биржах... мы совершенно не чуяли беды или, наоборот: тщательно скрывали от беспечной нации тайное знание и пророческие предвиденья».
Ho Первая мировая война все же началась, подведя черту под целой эпохой «либерального космополитического оптимизма» и разрушив всю мировую систему финансовых связей, сложившихся за несколько десятилетий. Окончательно эта система перестала существовать во времена Великой депрессии 1930-х годов, начавшейся после недолгого подъема 1920-х (проявившегося в основном в Америке, не пострадавшей от войны). Многим тогда казалось, что Первая мировая война была ужасной роковой случайностью (чего не скажешь о Второй мировой, неизбежность приближения которой была очевидна для всех), как и крах 1929 года и длительная экономическая депрессия. Ho сегодня уже очевидно, что всякий экономический подъем неизбежно заканчивается кризисом и депрессией — таков принцип спирального развития экономических систем. И наступивший в 1914 году крах эпохи Pax Britannica был столь же неизбежным, как смена времен года в природе. А высокая степень глобальной интеграции и темпы экономического роста в начале XX века предопределили глубину падения в эпоху Великой депрессии. Так завершился полный экономический цикл, и новому восходящему витку спирали было суждено начаться только после окончания Второй мировой войны.
«Каким замечательным был период экономического прогресса человечества нашего времени, — период, закончившийся в августе 1914 года!» — с ностальгией вспоминал Дж. Кейнс в работе «Экономические последствия мира» — «Житель Лондона мог за чашкой утреннего чая заказать по телефону любые товары со всех концов света в том количестве, которое ему необходимо, и эти товары доставляли к порогу его дома... с такой же легкостью он мог в любой момент поместить свои капиталы в любое предприятие в любом конце мира». Пророческими оказались слова одного из Ротшильдов о зарождении новой финансовой элиты. «Родилась новая аристократия», — писал Генрих Гейне в очерке «Людвиг Борн», пересказывая свой разговор с финансистом во время случайной встречи на парижской улице, — «система, основанная на ценных бумагах, освобождает человека; он живет там, где хочет; люди бросают работу и обеспечивают себя процентными выплатами, и если такие люди решают собраться в одном месте, они становятся настоящей реальной силой».
Период общего экономического подъема со второй половины 1870-х до начала Первой мировой войны часто называют «первой волной» глобализации, когда результатом эпохи свободной торговли и утверждения золотого стандарта, обеспечивавшего с 1875 по 1914 гг. мировую финансовую стабильность, стало возникновение общемировой сети экономических и финансовых связей, сделавшей возможным наступление эпохи экспорта капитала. Двумя основными центрами этой сети в начале XX века были Лондон и Париж — города, мало похожие друг на друга по своему стилю жизни и традициям, но в одинаковой мере претендовавшие тогда на роль «столицы мира». А на горизонте эпохи появились две новые восходящие звезды — Берлин и Нью-Йорк, которым было суждено оставить столь заметный след в истории наступающего нового века — века двадцатого.
За счет глобальной специализации производства и разделения труда Англия, Бельгия, Германия и Франция стали основными производителями промышленных товаров, экспортировавшихся в колонии и развивающиеся страны, а мировые экономическая и финансовая системы, в основе которых была Британская империя, по многим показателям 1913 года не уступала 1999 году. Впрочем, для современников слова Belle Epoque и Pax Britannica воспринимались не только как образы «мира без границ», в котором торжествовали идеалы свободы и принципы глобализированной свободной торговли, но и как символы империализма, беспощадного и прагматичного в своем стремлении к глобальной экспансии.
Избыток капиталов создавал потребность в выгодном их размещении, что стало основной причиной экспорта капиталов и возникновения устойчивых инвестиционных потоков, направленных из основных финансовых центров — Лондона, Парижа, Берлина — в развивающиеся страны (США, Канаду, Австралию, Аргентину, а также Россию и Японию), ценные бумаги которых обеспечивали большую прибыльность, чем государственные и корпоративные ценные бумаги «старых» индустриальных стран.
Англия оставалась основным финансовым центром мировой экономической системы, однако в зрелой британской экономике темпы экономического роста начали замедляться, и все большее значение приобретал сервисный сектор, представленный главным образом сферой финансовых услуг. Британские инвестиции в европейские страны (в том числе в Российскую империю) все более снижались, а Франция, Бельгия и Германия, догнав Англию по своему индустриальному потенциалу, вошли в группу стран-экспортеров капитала.
Для Российской империи основным источником капиталов стала Франция, и массовые французские инвестиции в тяжелую промышленность определили общий экономический подъем конца XIX — начала XX века. На втором месте были бельгийские инвестиции, также преимущественно в угледобывающие и металлургические предприятия. Парижская и Брюссельская биржи стали основными рынками для российских ценных бумаг — на Парижской преобладали облигации внешних займов, а на Брюссельской — индустриальные акции и облигации российских компаний, созданных за счет иностранных инвестиций.
Накануне Первой мировой войны Петербург, космополитический город с населением около 1,7 млн человек, где «над Невой — посольства полумира» (О. Мандельштам), стал крупным финансовым центром (по крайней мере, среди стран — получателей иностранных инвестиций), и здесь перекрещивались многие финансовые потоки эпохи экспорта капитала. Финансовыми центрами, где были фондовые биржи, стали Москва, Киев, Одесса, Харьков, Варшава и Рига.
Немало российских банков были весьма крупными, а объем ценных бумаг в собственности коммерческих банков только с 1908 по 1912 гг. возрос более чем в два раза — от 119 млн руб. до 292 млн руб. В Российскую империю были вложены огромные инвестиции, массово учреждались акционерные компании, формировался средний класс, на биржах обращалось большое количество ценных бумаг, а в основных финансовых центрах начал формироваться слой сервисной экономики, ориентированный прежде всего на финансовые услуги. Хотя этот слой по количеству вовлеченных в него людей был значительно меньше, чем в Англии или Франции, развивался он в русле тех же тенденций, а неформальные бизнес-сети российских предпринимателей мало в чем уступали британским или французским сетям. Так Российская империя с ее рынком ценных бумаг стала участницей начавшихся процессов финансовой глобализации, подобно остальным реципиентам инвестиций — Австралии, Канаде, Японии и др.
Темпы роста экономики Российской империи «были относительно высоки с точки зрения мировых стандартов конца XIX — начала XX века. Россия принадлежала к группе стран с наиболее быстро развивающейся экономикой, таких как США, Япония и Швеция», а с 1880 года «промышленный рост России был самым быстрым в Европе». К 1914 г. общая стоимость всех ценных бумаг, обращавшихся в Российской империи, достигла по разным оценкам 13—15 млрд руб. (6,8-7,7 млрд долларов), и по этому показателю Российская империя занимала пятое место после Германии, опережая Австро-Венгрию и Японию. «Чистый национальный продукт» (близкий к ВВП) Российской империи в 1913 г. в достиг 20 266 млн руб. (118,5 руб. на душу населения), и капитализация всего рынка ценных бумаг составляла 62,31%, рынка долговых инструментов — 43,4%, рынка акций — 18,8%. По капитализации рынка акций в 1913 г. Российская империя занимала девятое место, опережая Аргентину (17%) и Норвегию (16%), в то же время значительно отставая от США (39%), Австралии (39%), Германии (44%), Японии (49%), Канады (74%), Австро-Венгрии (76%), Франции (78%), Англии (109%).
Российские ценные бумаги перед началом Первой мировой войны котировались на большинстве основных мировых бирж (в Англии, Франции, Голландии, США, Германии, Бельгии, Австро-Венгрии и др.). Основным центром притяжения для российских ценных бумаг была Парижская биржа, что объяснялось российско-французским политическим альянсом и финансовым сближением двух стран, а для горнодобывающих и металлургических предприятий на востоке Украины — Брюссельская. Ценные бумаги нефтяных и золотодобывающих компаний тяготели к Лондонской бирже.
Особенно популярными на мировых биржах были российские государственные ценные бумаги, по распространенности занимавшие второе место после итальянских рент. Спрос на российские государственные облигации объяснялся их надежностью — российская валюта считалась одной из самых стабильных в мире, так как по размеру золотого запаса (1312 т. в 1913 г.) Государственный банк Российской империи занимал в мире третье место после США и Франции. Акции российских промышленных и торговых предприятий в начале XX века также были распространены на мировых биржах — на Петербургской бирже в 1913 г. котировались акции 295 российских предприятий, на Лондонской — 79, Парижской — 71, Брюссельской — 66, Берлинской — 35, Амстердамской — 726. Российский рынок ценных бумаг на рубеже XIX — XX веков стал одним из наиболее ликвидных и привлекательных в Европе.
Однако в дальнейшем многие из стран-реципиентов инвестиций (США, Япония и др.) стали самостоятельными и весьма влиятельными участниками мирового рынка ценных бумаг, превратившись из получателей инвестиционного капитала в его источник. Превратить же Российскую империю (где развитие рынка ценных бумаг прервалось в 1917 году) в один из финансовых центров мировых экономической и финансовой систем (подобный Голландии или Германии, не говоря уже об Англии и Франции) так и не удалось — несмотря на размеры империи и ее природные ресурсы (в том числе запасы золота), значительно превосходящие размеры и ресурсы европейских стран, а также полвека быстрого роста экономики и рынка ценных бумаг.
Перед началом Первой мировой войны, в период наивысшего развития российского рынка ценных бумаг, по капитализации рынка акций он заметно отставал не только от основных лидеров (Англии, Франции, Германии, США), но и от Австро-Венгрии, и от Японии, лишь недавно вступившей на путь модернизации и промышленного развития. Из общей же стоимости всех ценных бумаг на мировом рынке (32,6 млрд фунтов), которыми владело около 20 млн инвесторов, английским принадлежало 24%, американским — 21%, французским — 18%, немецким — 16%, российским же — всего лишь 5%. Причины такого отставания были связаны и с многовековой традицией повышенной централизации государственного управления экономикой, и с чрезмерным влиянием иностранных капиталов, и со слабым развитием процессов демократизации рынка и слоя индивидуальных инвесторов.
И все же быстрый рост российского рынка ценных бумаг был заметным успехом, особенно если вспомнить, что этот рынок развивался лишь с 1860-х годов — немногим больше пятидесяти лет. Эпоху, о которой идет речь, можно назвать «финансовым ренессансом» — возрождением давних традиций русского предпринимательства, сложившихся когда-то в торговых республиках Новгорода и Пскова. Традиции предпринимательства снова ожили в конце XIX — в начале XX века, и особенно во времена С. Ю. Витте, деятельность которого тоже стала целой эпохой. Эпохой неоднозначной, но, как бы там ни было, — яркой. И хотя «удел ярких людей и ярких эпох в том, что к ним трудно быть справедливым», это не является препятствием для попытки понять, что же происходило в это время в Российской империи в сфере финансов и ценных бумаг.